Семенова Зоя Матвеевна

Я, Семенова (Миняева) Зоя Матвеевна 1932 г.р., до меня и моей семьи война дошла в начале осени 1941 года, мне тогда было 9 лет, семья наша состояла из 5-ти человек, еще была старшая сестра, которая жила отдельно со своей семьей. Жили мы деревне Толмачи у Пулковских высот, наша деревня была на горе, а поодаль под горой был авиагородок и аэродром. Теперь такой деревни нет на карте. Я это вспоминаю так: мы сидим в подвале нашего дома, потому что началась бомбежка аэродрома. Старший брат Коля (19 лет) вышел посмотреть, что происходит вокруг, в этот момент его ранило в кисть правой руки осколком, отец на телеге повез брата в медчасть в город, и мы остались дома втроем – мама, сестра Таня и я. И опять вспоминаю, что мы в подвале, вдруг кто-то кричит, чтобы мы выбирались наверх, потому что вокруг все горело - в соседний дом попала зажигательная бомба, загорелись все деревянные постройки. Недалеко от дома была вырыта линия окопов, мы туда поползли, идти было невозможно, потому что самолеты летали очень низко и обстреливали всех. Вокруг кричал домашний скот, от чего становилось еще страшнее. Сколько мы там прятались, сказать не могу, помню, что нас подкармливали наши солдаты и говорили, что надо уходить в город, потому что немцы уже были на Пулковских высотах, совсем рядом.

Отец приехал на телеге и забрал нас. Как он до нас добрался, представить не могу, потому что опять в памяти дорога, лошадь идет по дороге, а мы ползем по канавам, а с самолетов обстреливали и днем и ночью. Пришлось от Толмачей ползти до Пулково, а потом до Средней рогатки. Всю дорогу было страшно, потому что шум моторов, стрельба, и ужасный крик животных - кричали коровы, лошади, коров не доили, многие были ранены.

Какое-то время мы жили на Средней рогатке, потом к нам пришла старшая сестра с двумя детьми из Пулкова, нам опять сказали, что надо уходить, и мы переехали жить в город. Сначала мы жили на углу Гороховой улицы и переулка Ильича, потом переехали на Гороховую улицу. Почему нас так по разным адресам мотало за такой короткий период времени, могу только догадываться – мала была, а потом весь этот ужас и хаос на меня, маленькую девочку, так давил, что в памяти только обрывки воспоминаний остались, иногда бессвязные. Лошадь, на которой нас отец привез, пришлось заколоть, кормить ее было нечем, помогали отцу пара знакомых – сегодня вечером они ее закололи, а на следующий день туша пропала, нам ничего не перепало.

Помню, как отец приносил нам плитки дуранды, ее мы ели сухую, и мама кашу варила – это прессованные жмыхи зерновых. Потом и эти жмыхи закончилось. Папе удалось устроиться работать на хлебозавод, домой приезжать ему удавалось редко, поэтому корки, которые там перепадали, домой возил старший брат. У отца на заводе он ел горячие корки хлеба, а пока ехал до дому, ел корки холодные и сухие, а они лежали в пыльных мешках. Поэтому у него случился «заворот кишок», и брат умер – приехал домой, начались страшные колики, он дня два мучился, и умер у нас на глазах. Когда папе удалось придти домой, и он узнал о смерти единственного сына, у него случился сердечный приступ – папа умер. Это все произошло за два дня. Пришла старшая сестра со знакомой, зашили их в одеяла и на фанере отвезли на угол Звенигородской и Загородного, где раньше были склады.

Остались мы втроем - мама, сестра Таня и я - совсем беспомощные. Управдом переселил в комнату поменьше, чтобы было проще согреться. За водой мы с сестрой ходили на Фонтанку, там всегда к проруби была очередь. Ходили выкупать по карточкам продукты, стояли в очередях, а потом по дороге домой я кричала своей старшей сестре: «Отдай мою порцию!». Она давала мне щепотку, я ела сухую крупу. Спали мы на одной кровати, я в середине, а мама и Таня по краям.

Самое страшное случилось весной, где-то в марте 1942 года. Спать мы легли втроем, а проснулись я и Таня. Таня стала будить маму, а мамы уже не было. Таня пошла к старшей сестре, привела ее, все повторилось – зашили маму в одеяло и отвезли на склады туда же, куда зимой в начале года отвезли отца и брата. Старшая сестра Таню, ей было 14 лет, устроила в ФЗУ, а меня в детский дом. Остаток весны и все лето мы были в городе, эвакуировали нас поздней осенью. Как я провела эти полгода после смерти матери, не помню, видимо, очень сильное эмоциональное потрясение пережила. Зато помню момент, как нас эвакуировали. Почему-то вспоминается, что я была в панаме, вывозили нас по Ладоге на пароходах, а кругом взрослые говорили, что грузовики тонут, те, которые пытались по льду по краю Ладоги выбраться. В эвакуации мы жили в Ярославской области до конца войны. Туда мне пришло письмо от старшей сестры, что Таня погибла. Ее отпустили летом 1943 года навестить родственников. Когда она возвращалась обратно, началась бомбежка. Она ехала в трамвае по набережной мимо Техноложки, когда ей в голову попал осколок. Опознали ее девчонки, с которыми она училась и работала, по носочкам, которыми она была поощрена на фабрике за хорошую работу.