Зельцер Михаил Ефимович

Михаил Ефимович Зельцер - известный в Казахстане врач-эндокринолог. Перед началом блокады ему было 11 лет. Он жил в Ленинграде у родственников, перенес бомбежки, голод и мороз. В феврале 1942-го по «Дороге жизни» был вывезен из города.

«Это было в декабре месяце, уже началась блокада. Большой столичный город, воды нет, канализация не работает, и люди ходили за водой кто куда. У нас незадолго до этого начался пожар рядом с соседним домом, он военным объектом, там был телеграф. И вот когда приехали пожарные его тушить - обычно-то не приезжали, так и горели дома - они каким-то образом разогрели центральную трубу, и у нас во дворе стояла громадная лужа, оттуда все воду черпали. Как раз тогда всех выгнали на улицу, и мы всю ночь простояли во дворе. Мороз был страшенный, градусов под сорок, до костей всех пробирал, а еще же голодные, и вот с тех пор я практически перестал ходить.

Бои шли прямо на окраинах города, были слышны взрывы снарядов и противный звук воздушной тревоги – «уууу», сирена вот так вот противно выла. А отбой тревоги – сигнал горна, такой «ту-ту-туту», и все из бомбоубежищ выходили. Пока силы были, ходили в бомбоубежища, а потом, когда сил стало мало, перестали, и когда в наш дом бомба попала, нам очень повезло – она разметала дровяные сараи, но не взорвалась.

На всех чердаках, которые с самого начала стали очищать и красить противоогневой краской, дежурили. И я сам на этих чердаках сидел, не потому что меня призвали, а потому что было очень интересно, там сбрасывали «зажигалки». Потом хвастались этим, но на наш дом ни одна зажигалка не упала, тоже повезло, а у соседей неподалеку, там не только зажигалки, там и фугасные бомбы падали. Неподалеку дом был разрушен, и там осталась только стена. На стене часы висят, велосипед как был, так и остался, а дома нет, разрушен.

В самый разгар блокады иждивенческая и детская нормы была 125 грамм хлеба. Больше практически ничего не давали, поэтому ели клей, столярный, сапожный, пекли из него лепешки, всех котов-крыс поели. У нас во дворе была станция «Скорой помощи», и вот каждое утро из окошка выглядываешь, там человека три лежат мертвые, шли туда, а сил мало, и падали. Вроде говорили, что людоедство было, но я ни разу такого не видал, и трупы всегда были целые.

Продовольствие было сосредоточено на огромных Бадаевских складах. Немцы разбомбили их в первых числах сентября, когда голода сильного еще не было, и еще долгое время по карточкам давали жженый сахар. Потом нормы все урезали и урезали, давали какое-то количество крупы, по минимуму, а часто кроме хлеба ничего не было.

Я жил у деда, и самый младший мой дядя надевал валенки, рюкзак на плечи и ходил отовариваться.  Еще один из моих дядьев был болен туберкулезом, и его в армию не взяли, он шофером работал. Ему разрешили подмести пол на мельнице, куда он ездил, там было больше песка, чем муки было, но все-таки следы муки присутствовали. И он привез эту пыль, мы сделали из него варево и эту пыль и песок съели. В общем, действительно голод стоял страшенный.

Помню в декабре месяце, пришла наша учительница и сказала, что будет новогодний утренник, а ведь занятий уже не было. Это было незабываемо! Мы встретили Новый год в бомбоубежище, там всех накормили и дали каждому по довольно большому куску шоколада, за этот кусок тогда можно было рояль купить. Была елка, вокруг елки водили хоровод. Как это тогда такое организовали, в ту пору, я до сих пор с трудом представляю. Не могу забыть это событие!

Тогда уже стали думать, что, может, стоит эвакуироваться. Мой дядя служил в инженерном управлении фронта, у них эвакуировали детей сотрудников. В феврале нас собрали, уже доходяг совершеннейших, и вывезли за пределы блокады через дорогу жизни на станцию «Новая Ладога». Дорога была ужасная, в теплушках толпы народа. На посадке в теплушки набилась куча людей, и по дороге они мёрли только так. Причем умрет кто-нибудь, его покроют белой простыней, а где и когда остановится поезд, сколько будет стоять - никто толком не знает. И вот санитары на станции придут, белую простыню снимут, а там еще одна простыня, серая – из вшей! Страшно много было вшей! Я вот так тогда руки в волосы запускал и вытаскивал горсть вшей.

Привезли нас в Иваново-Вознесенск, в город Шую, город ткачих, там нас в госпиталь положили, и там мы малость отошли. И вот я хорошо помню, что мы приехали 23 февраля и до 8 марта там были, с праздника до праздника, почему я и запомнил. Вроде покрепче стали, опять в эшелоны, и нас повезли дальше, в Свердловск, по дороге опять начали умирать вовсю. В Свердловске был второй госпиталь. Мне повезло, поэтому и выжил».

В статье использованы фотоматериалы с сайта www.russned.ru.